Рекомендуем к прочтению

«Сбор мусора – это не экология». Биолог – о проблемах окружающей среды

«Консервативная наука, мало изменившаяся за последние десятилетия» – такое нелестное определение было дано экологии несколько лет назад в одном зарубежном научном журнале. При этом учить «на экологов» берутся даже неспециализированные вузы, а пресса называет «экологическим» любое природоохранное движение. «Профессиональная экология сейчас находится в кризисе, причем во всем мире», – считает Александра РИЖИНАШВИЛИ из Санкт-Петербургского филиала Института истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова РАН. Александра Львовна, кандидат биологических наук, возглавляет в институте сектор истории эволюционной теории и экологии. Мы поговорили о том, чем чревата подмена понятий и почему говорить «плохая экология» – неправильно.

– Александра Львовна, а может, раз все привыкли говорить «экология» там и сям, то и пусть?

– Тут большая опасность. Потому что не только слово в широком ходу, но и саму дисциплину стали понимать как некую всеобъемлющую «науку о связи всего со всем».
Вот люди пошли собирать мусор на берегах озер – пресса называет их «экологи». Но практическая деятельность по сохранению среды не имеет никакого отношения к фундаментальной науке. И если так расхоже говорить об экологии, мы не сможем решать сложные природоохранные задачи.

Я позволю себе позанудничать. Экология – фундаментальная биологическая дисциплина. Как, например, генетика, которая изучает наследственность, или физиология, изучающая функционирование организма. Но в отличие от генетики и физиологии, которые, упрощенно говоря, занимаются исследованиями на уровне организмов, экология изучает то, что выше организмов, «надорганизменное». А именно – изучает популяции и экосистемы.

Но ведь и слово «экосистема» сейчас где только ни применяют: я слышала, например, о какой-то «инновационной экосистеме». Между тем экосистема – это организмы плюс то неживое, что их окружает. И это очень интересная совокупность: организмы питаются, дышат, выделяют, размножаются и тем самым влияют на неживые компоненты – воду, почву.

Например, вода в озере не просто раствор минеральных солей, это и органические вещества, которые организмы выделяют при жизни или уже после отмирания. То есть живое и неживое тесно связаны в экосистеме потоком веществ и энергии. Понимание этих потоков – залог правильных практических мер по сохранению экосистем.
– Можно привести пример, когда смешивание «природоохранного» и «экологического» вредит?

– Например, считается, что достаточно ограничить сброс сточных вод в водоем – и озеро «оздоровится». Конечно, не допускать загрязнения – важно. Но не учитывается, например, что в водоеме (это я говорю как гидробиолог) существуют собственные источники ухудшения качества воды.

Организмы, умирая, попадают в донные отложения, увеличивая там запас органических веществ, которые забирают кислород из воды, – это ухудшает состояние водоема. Так что нужно знать пути, по которым образуются и разрушаются органические соединения в водоеме. Не понимая, как функционирует экосистема озера, мы можем тратить миллионы, а оно не «оздоровится». Надо сознавать, что связи в природе намного сложнее простой схемы «мера – эффект».

Еще один пример связан с современной заботой о климате. Считается, что основная причина глобального потепления – сжигание углеродного топлива в котельных. Но образование основных парниковых газов, углекислого и метана, происходит не только в котельных, но и на озерах и болотах — за счет распада там органических веществ.

Ну построим мы ветряки вместо котельных, что произойдет? При столкновении с их лопастями станут гибнуть птицы, что и происходит во многих европейских странах и в США, где используют ветродвигатели. Про всем известные опасности атомной энергии я вообще молчу…
– Принято говорить: пусть природа сама регулирует свои естественные процессы.

– Это немножко детский подход: считать, что природа поддерживает некое идеальное равновесие, и если вмешаться, то все разрушится. Конечно, в природе есть компенсаторные механизмы. Но они не всегда такие, как нам хочется представить.

Пример из наземной экологии. Есть представление, что хищник убивает только слабых – больных, старых – особей и этим оздоравливает популяцию. Но исследование, проведенное в Центрально-Лесном заповеднике в Тверской области, показало: хищники, применяя сложные формы охоты («групповой интеллект»), могут вместе напасть и на крупного здорового самца. Подчеркиваю: связи между организмами более сложны, чем мы думаем.

Я веду к тому, что любые природозащитные акции и меры не будут успешны, пока не подключатся теоретики-биологи – экологи, которые знают, как колеблется численность популяции животных, как устроены экосистемы.
– Вы говорите, что фундаментальная наука экология сейчас переживает кризис. В чем это выражается?

– Я не только гидробиолог, я историк науки. И провела исследование: за какие темы брались советские и российские экологи в последние полвека. Взяла центральный научный журнал «Экология» – и выяснилось: экосистемы, то есть ключевой предмет изучения экологов, почти не исследуют!

Экологи 50 лет изучают в основном виды. Потому что это проще. Вот живет в городе популяция сизых голубей, можно их со всех сторон исследовать: численность, рождаемость, смертность и так далее. А экосистему – луг, лес, озеро — изучать сложнее, ведь там вместе и живые, и неживые компоненты.
– Почему так произошло?

– Если говорить о нашей стране, то у нас долгое время идеология господствовала над наукой, нужны были только «утилитарные» исследования. Считалось, что изучать отношения в экосистемах – значит заниматься какими-то абстракциями.

Известный эколог Владимир Владимирович Станчинский в 1930-е годы рассматривал соотношение между количеством автотрофных организмов (проще говоря, растений) и гетеротрофных (проще говоря, животных) в наземных сообществах. Пропорция между ними такова, что растениям и травоядным энергии достается больше, хищникам меньше. Один из идеологов от науки Исай Израилевич Презент возмущался: «Что это дает для хозяйства?!». В результате Станчинский был репрессирован и умер в вологодской тюрьме. Менее чем через десять лет общие выводы Станчинского, не зная о них, уточнит конкретными цифрами американец Раймонд Линдеман, а мы могли бы быть первыми!

В условиях такого давления можно было заниматься только «хозяйственно ценными» организмами. После сессии ВАСХНИЛ 1948 года, когда был нанесен удар по генетике, а фактически – по всей биологии, давление усилилось. К тому же с конца 1940-х внедрялся сталинский план преобразования природы и изучались в первую очередь те животные (как промысловые, так и «вредные»), чья численность очень быстро возрастает.

А потом – 1960-е, оттепель, ученые и общественность сплотились в защите озера Байкал. В результате начался просто бум природоохранного движения. Его все чаще называли «экологическим». И, с одной стороны, экология стала набирать популярность, с другой – превращаться в науку «как бы обо всем».

Я подумала: может, это российская специфика? Но оказалось, что во всем мире так! На Западе идеологического давления не было – напротив, экосистемные исследования в 1950-е годы, например, в США, щедро финансировались. Но и у них прижился такой подход: изучать то, что проще и нагляднее. И так же, как у нас, был природозащитный бум, и экология также постепенно перестала быть уделом биологов. Тут сыграло свою роль и увлечение пресловутым биоразнообразием.

То, что экологи (я имею в виду науку) изучают в основном образ жизни видов, а экосистемами почти не занимаются, – это кризис. И о нем пишут ведущие мировые научные журналы. Все это досадно, ведь в области изучения экосистем были крупные достижения.
– Например?

– Например, в 1942 году упомянутый мной Раймонд Линдеман пришел к выводу, что энергия по пищевой цепи передается в соответствии с определенными закономерностями. Вот поступает солнечная энергия на поверхность водоема, аккумулируется водорослями, которые едят рачки, а их в свою очередь – рыба… И если на поверхность озера поступило, скажем, 1000 килокалорий солнечной энергии на 1 кв. м, то рачкам из нее досталось только 100 килокалорий, а питающейся ими рыбе – лишь 10. Куда девается остальное? На дыхание организмов, поедающих друг друга в этой цепи.

В нашей стране были разработаны положения, даже предвосхитившие линдемановские. Например, исследователь из Зоологического института РАН Георгий Георгиевич Винберг установил, что в круговороте органических веществ в водоеме есть два важнейших процесса – продукция и деструкция. При первом солнечная энергия преобразуется в органическое вещество, первопищу, при втором пища расходится по пищевым цепям. Эти два процесса и есть основа жизни любой экосистемы. И выводы Винберга, как и Линдемана, стали основой современных представлений об экосистемах.

А другой ленинградец известный гидробиолог, тоже работавший в Зоологическом институте, Владимир Иванович Жадин придавал больше значения не солнечной энергии, а тому, что в реки смывается почва с окружающих территорий. Поток органических веществ и делает реку единым целым, то есть экосистемой.

Но сейчас часто, повторю, очень сложные системы связей подменяются простыми линейными закономерностями. А это сказывается на образовании, а затем и на общественном понимании экологии.
– И что делать?

– Объяснять, что к чему в экологии, чем она действительно занимается. Вот этим я сейчас и занимаюсь. Ведь без знания экосистем мы не сможем их сохранить, а значит, пострадаем и сами.

Анастасия Долгошева

Источник

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>